Исторический праздник и уроки истории

      Всю постсоветскую историю мы живем в обществе,  которое глубоко расколото.  Это заметно всегда,  но особенно проявляется в праздновании официальных праздников и памятных дат.  1 мая было отмечено несколькими совершенно разными шествиями и митингами.  За неделю до того мы еще раз услышали противоположные оценки по поводу дня рождения Ленина.  И даже праздник Победы,  который по идее должен объединять общество,  на самом деле его не объединяет.  Причина, конечно, в том, что противоположны теперешние интересы разных общественных групп,  а проявляется это в отношении к победившему в 1945году государству  — социалистическому  Советскому Союзу,  в котором господствовал тогда  «сталинский тоталитарный режим».  Разнообразные ненавистники социализма  — как правящие,  так и оппозиционные,  из кожи лезут,  чтобы в одно и то же время и примазаться к победе,  и опорочить победившее государство.  Такого рода пропаганда естественно вызывает протест.  У многих он выражается в бездумном восхвалении тогдашнего государства и лично Сталина.  Тем, которые не отреклись от социализма, но критически относятся к советской практике,  следует просвещать всех, кто не отказывается просвещаться,  а для того максимально просветиться самим,  используя сведения,  которые стали доступны теперь

          Главный козырь антисоветчиков  — цена Победы,  беспрецедентные людские потери,  27 млн. по современным официальным оценкам.  Ответственность за эти жертвы  «оппоненты» взваливают, конечно, на тогдашнее государство,  стремясь одновременно максимально принизить его роль в достижении Победы.  Претензии этих персон в основном сводятся к двум свойствам «тоталитарного сталинского режима»  — бесчеловечности и глупости.  Ни малейшего стремления к учету объективно сложившихся условий, которым сколько-нибудь объективный историк любого направления придает первостепенное значение, у антисоветских пропагандистов, разумеется, нет.  А нам, поскольку мы стремимся к обоснованным,  максимально объективным оценкам, следует подробнее, чем это было принято в советской школе,  разобраться с фактами, включая наиболее неприятные.  По поводу «претензий» надо сказать,  что бесчеловечность имеет намного меньшее значение,  чем ошибки правителей.  Неоднократно бывало, что командиры приносили тысячи солдат в жертву амбициям:  взять, к примеру, такой-то город к определенной дате  или опередить соседа.  Но эти напрасные жертвы все же не миллионами исчисляются.  А миллионы стали жертвами с одной стороны объективно сложившихся обстоятельств,  с другой  — ошибок руководства.  Попробуем оценить значение того и другого.

          Из всех периодов тяжелейшей долгой войны наибольшее значение и для победы,  и для ее цены,  имели события трагического 1941 года.  Главным результатом противостояния стал срыв гитлеровского блицкрига (молниеносной войны).  В конечном счете именно это предопределило победу.  Крах блицкрига окончательно определился в декабре с началом контрнаступления под Москвой.  Но до победы было еще очень далеко.  К тому моменту оказались в плену без малого 4 миллиона советских солдат.  Громадные территории попали под гитлеровскую оккупацию.  Миллионы мирных жителей погибли тогда же,  в 1941 году,  еще большему количеству предстояло погибнуть в ближайшие годы.  В блокированном Ленинграде предстояло погибнуть почти миллиону жителей.  Колоссальные материальные потери и вынужденная эвакуация военной промышленности сильно ограничили материальные возможности войск зимой 1941-42 годов,  что стало причиной очень больших жертв при скромных результатах.  Очень трудно разграничить «вклад» в эту «ситуацию» объективных обстоятельств и субъективного фактора.  Но это нужно для сколько-нибудь объективной оценки тогдашнего государства и его руководителей.

 

                        Отпор  блицкригу.  Драматическое противоборство.

          Вспомним в самом общем виде ход военных событий в 1941 году.  Замысел гитлеровского блицкрига предусматривал молниеносный разгром главных сил Красной армии в приграничных сражениях западнее Днепра и Западной Двины.  Встретить серьезное сопротивление после этого гитлеровцы не ожидали.  Они надеялись без особых затруднений преодолеть неорганизованное сопротивление остатков Красной армии,  за несколько недель захватить территорию до линии Архангельск  — Волга и уничтожить противостоящее государство.  В самом начале войны гитлеровцам удалось создать большое превосходство над советскими войсками в приграничных районах,  добиться внезапности нападения и решить одновременно две задачи:  уничтожить большую часть противостоящих сил Красной армии и далеко продвинуться вглубь советской территории.  За время начального периода  (18-20 суток) немцы продвинулись на московском и ленинградском направлениях до 500-600 км,  на юго-западе до 350 км.  Им удалось захватить господство в воздухе,  нанеся очень большие потери советской авиации,  фактически уничтожить советские бронетанковые войска (механизированные корпуса),  а также уничтожить (частично захватить) огромные запасы вооружения и боеприпасов на захваченной территории.  В начале июля они праздновали победу.  4 июля «фюрер» заявил, что «противник практически войну уже проиграл».  И это было не пропагандистское бахвальство  — так он сказал своим генералам,  и они с ним соглашались.  3 июля генерал Ф.Гальдер (начальник немецкого генерального штаба) отметил в служебном дневнике: «кампания против России выиграна в течение 14 дней».

          Дальнейшие события доказали, однако, ошибочность гитлеровских оценок.  Стремительный бросок немецких подвижных соединений был на пределе технических возможностей.  Пехотные дивизии далеко отстали.  Танковые и моторизованные войска,  очень сильно зависевшие от снабжения,  далеко оторвались от баз.  Коммуникации растянулись, снабжение сильно сократилось.  В результате наступательные возможности резко уменьшились.  Еще важнее было то,  что усилилось сопротивление.  Оказавшись перед лицом смертельной опасности, и народ, и государство, твердо решили не капитулировать, а бороться.  Возможности сопротивления были крайне ограниченные,  но их использовали,  не считаясь с потерями.  Гитлеровское наступление продолжалось,  но темп его резко упал.  На ленинградском направлении продвижение немцев застопорилось до середины августа,  на московском разгорелись встречные сражения.  С середины июля до середины сентября продвижение немцев в ходе Смоленского сражения не превысило 150 км.  Их успехи на юге в это время оказались более значительными,  но Киев и Одесса держались.  На этих рубежах постепенно возрастали силы обеих сторон.  С немецкой стороны за счет подтягивания пехотных дивизий и немногочисленных резервов, налаживания коммуникаций и создания новых баз снабжения,  с советской, главным образом, за счет ввода в действие новых дивизий,  в том числе  — народного ополчения, и, конечно, организации снабжения фронта.

          Гитлеровское командование осознало реальную ситуацию во второй половине июля.  23 июля в дополнении к директиве №33 ставка «фюрера» поставила своим войскам задачу одновременного наступления через Дон на Кавказ,  захвата Крыма, овладения Москвой и окружения Ленинграда.  В тот же день гитлеровский главком В.Браухич заявил «фюреру»,  что осуществление столь масштабного замысла представляется ему «пока невозможным».  Через неделю, 30 июля,  «фюрер и верховный главнокомандующий» вынужден был признать  в новой директиве,  что  «появление крупных сил противника, положение со снабжением и необходимость восстановления и пополнения танковых соединений» вынуждают «временно отложить» реализацию задач,  провозглашенных неделей раньше.  Это означало признание того,  что блицкриг в запланированном варианте не получился.  Речь шла, разумеется, не об отказе от блицкрига в принципе, а о серьезной корректировке первоначального замысла.  Командование сухопутных войск предлагало сконцентрировать усилия в центре фронта, чтобы как можно скорее захватить Москву.  Но Гитлер решил иначе.  В центре немцы перешли к обороне и бросили большие силы на фланги.  Это решение принесло очень большие успехи.  В сентябре гитлеровцы заблокировали Ленинград и окружили под Киевом войска Юго-западного фронта.  После войны проигравшие генералы разругали Гитлера за эти достижения.  По их мнению, сентябрьские потери привели к ослаблению последующего удара на Москву, а главное, было потеряно время (примерно месяц).  Вопрос,  «что было бы, если…»,  остается дискуссионным и поныне.  Я полагаю, почти все зависело от ошибок советского командования.  Блицкриг не получался в любом случае по причине общего изменения соотношения сил.  Даже если бы немцам удалось осенью захватить Москву,  в декабре ее отбили бы.  А в принципе у советского командования хватало сил, чтобы отстоять Москву и в случае немецкого наступления в сентябре.  В самом благоприятном для них варианте у немцев были какие-то шансы на захват Москвы (ценой отказа от Крыма и окружения Ленинграда) только в случае очень грубых ошибок советского командования, еще более серьезных, чем те, которые оно допустило в сентябре,  а такое представляется совсем уж невероятным.

                                              Ошибки  и  катастрофы.

 

          Изменение общего соотношения сил на фронте можно примерно оценить по количеству общевойсковых соединений (стрелковых и кавалерийских дивизий, считая две бригады за одну дивизию) в действующей армии.  На 1 июля эта цифра составляла 112, на 1 августа 208, на 1 сентября 262,  на 1 октября 237, на 1 ноября 220 и на 1 декабря 270.  Для сравнения: в 1944 году этот показатель был на уровне 460 дивизий, на уровень 440 действующая армия вышла в октябре-ноябре 1942года,  в разгар сражения за Сталинград.  Из показателей 1941 года видно,  что, несмотря на громадные летние потери, силы действующей армии возрастали до сентября,  заметно сократились в сентябре- октябре,  а к 1 декабря вновь превысили уровень конца лета.  Начиная контрнаступление 5-6 декабря, советское командование не имело превосходства над противником.  Оно рассчитывало (и рассчитало правильно), что сможет ввести новые силы в ходе контрнаступления.  Так и получилось.  К 1 января количество общевойсковых соединений в действующей армии увеличилось до 337.  Серьезное сокращение этого показателя в сентябре-октябре объясняется громадными потерями при катастрофических поражениях под Киевом в сентябре, под Вязьмой и Брянском в октябре.

          Теперь попробуем оценить ошибки,  их причины и последствия. В конце года, с вечера 5 октября и до января,  целых три месяца (!)  советское командование не допускало очень серьезных ошибок.  И результат был соответствующий.  Удалось преодолеть тяжелейшие последствия октябрьской катастрофы,  отстоять Москву и собрать силы для контрнаступления.  В октябре Красная армия отступала (в центре под командованием Жукова,  на южном крыле  — Тимошенко),  причем, в отличие от июня и сентября,  отступала правильно.  Несмотря на предельный драматизм ситуации (в середине октября дороги на Москву были открыты,  командование располагало на московском направлении ничтожными силами), задача командования была намного проще, чем в сентябре.  Была определенность.  Понятно было, что нужно спешно собирать к Москве все силы,  какие только можно было мобилизовать,  а до того любой ценой задержать продвижение немцев.  Поскольку сил было очень мало,  приходилось прикрывать только основные дороги.  Выбора не было.  Предельно энергично делалось именно то, что нужно,  причем еще до назначения Жукова командующим Западным фронтом (8 октября).  В сентябре Москву прикрывали 95 дивизий,  но задача командования была намного труднее.  Не было определенности, не знали, чего ожидать в ближайшее время.  Тогда советское командование имело совершенно ложное представление и о намерениях противника, и о его возможностях, и о собственных войсках.  Несмотря на замедление темпов немецкого наступления и рост сил советской действующей армии,  к сентябрю соотношение сил изменилось в пользу противника. За два месяца немцы наладили коммуникации и создали базы снабжения на захваченной территории.  Заменив на фронте танковые дивизии подошедшими пехотными, они восстановили и пополнили танковые войска, отремонтировали подбитую и вышедшую из строя технику.  Наступательные возможности противника вновь сильно возросли,  хотя, конечно, не до такого уровня, как в июне.  Такой громадной наступательной силы, как в первые дни войны,  гитлеровская армия уже никогда более не имела.

          Теперь совершенно ясно,  что и в сентябре,  и в октябре,  единственно правильным решением  было своевременное отступление.  В любом случае пришлось бы оставить большую территорию,  зато был шанс вывести из-под удара большие силы и организовать оборону на новых рубежах.  Нельзя было, конечно, рассчитывать на такую идеальную ситуацию,  при которой удалось бы точно разгадать замысел противника и момент перехода его в наступление.  Однако нужно было заранее подготовить планы отхода на всякий случай и за счет первого эшелона сосредоточить какие-то силы в глубине для противодействия возможным прорывам противника.  Ничего подобного не было сделано.  В высшей степени характерен эпизод,  который рассказал в своих воспоминаниях  К.К.Рокоссовский.  В сентябре он командовал  16 армией  и по своей инициативе представил командующему Западным фронтом  И.С.Коневу план,  предусматривавший возможность отхода в случае немецкого прорыва.  Конев утвердил первую часть плана,  которая предусматривала оборонительные действия,  а вторую часть,  где речь шла об отступлении,  не утвердил.  Хуже того,  он не имел никакого плана на случай немецкого прорыва в масштабе фронта.  И понятно, почему.  Такой план нужно было утверждать в Ставке с риском навлечь на себя гнев  Верховного со слишком хорошо известными последствиями.  По той же причине не было аналогичного плана у Буденного,  который командовал Резервным фронтом после отъезда Жукова в Ленинград.  30 сентября танковые дивизии Гудериана прорвали оборону Брянского фронта.  А.И.Еременко (командующий фронтом) все-таки доложил в Ставку о происшедшем без серьезного опоздания.  Благодаря этому танковая бригада М.Е.Катукова,  хотя и не успела помешать немцам захватить с ходу Орел,  остановила их на шоссе  Орел – Мценск.  А 2 октября ни Конев, ни Буденный, не доложили о прорыве обороны своих фронтов.  Для противодействия гитлеровскому «Тайфуну» было потеряно фактически трое суток,  причем 5 октября авиационное начальство, которому еще с утра летчики доложили о немецких танках в Юхнове,  потратило уйму времени на многократную перепроверку этих драгоценнейших сведений,  прежде чем решилось доложить высшему руководству.  На всех уровнях все слишком боялись гнева начальства, которое имело обыкновение жестоко наказывать за «панические настроения» еще до проверки фактов.  Наилучший объективно вариант состоял в том,  чтобы немедленно доложить на самый верх столь важную, хотя и непроверенную, информацию, а проверкой заняться потом.  Только тогда, когда Сталин начал осознавать масштаб катастрофы,  он принял правильное решение  — вызвал из Ленинграда Жукова  и назначил его командующим Западным фронтом.

          В отличие от октябрьских событий на московском направлении,  сентябрьская катастрофа на юго-западе назревала давно и очевидно.  Опасность видели все,  кто смотрел на карту.  Для этого не надо было быть Жуковым.  Жуковым надо было быть для того, чтобы прямо сказать это Сталину.  За что Жуков лишился должности начальника генерального штаба и был отправлен на фронт организовывать контрудар под Ельней.  Правильным решением могла быть по крайней мере подготовка отступления хотя бы с середины августа.  В сентябре с отходом безнадежно опоздали,  но и тогда можно было спасти значительные силы, если бы разрешение на отступление было получено хотя бы на неделю раньше.  Сталин разрешил прорываться из котла лишь через несколько дней после того, как окружение состоялось.  К катастрофе привело упрямство Верховного, которого невольно поддерживали в его заблуждениях компетентные люди, которым не хватало, однако, силы духа для открытых возражений.

          Поучительно сопоставить правильные решения Сталина как Верховного Главнокомандующего с его же грубейшими ошибками.  Переход в контрнаступление  5-6 декабря при формально таком же соотношении сил, как три месяца назад,  был правильным,  ибо на самом деле фактическое соотношение сил существенно изменилось.  К сентябрю немцы сумели восстановить потрепанные в летних боях танковые дивизии и наладить материальное снабжение.  К декабрю же их бронетанковые войска были до предела измотаны и надолго утратили всякие наступательные возможности (благодаря, в частности, правильному отступлению Жукова в октябре- ноябре).  Существенное влияние на ситуацию оказала также неподготовленность немецких войск к зиме.  Плюс к тому в распоряжении Жукова оказалось примерно 20 свежих дивизий,  подошедших в ноябре,  которые он сумел сохранить нетронутыми, отбивая последнее (ноябрьское) немецкое наступление 1941 года. На еще большее усиление, как уже отмечалось,  он мог рассчитывать в декабре.  В похожей, в принципе, ситуации, принималось 13 сентября 1942 года решение о подготовке контрнаступления под Сталинградом.  Немецкое наступление выдыхалось,  общее соотношение сил менялось в пользу Красной армии (которая летом 1942 года отступала, в основном, правильно).  Советское командование вовремя поняло и правильно использовало эту ситуацию.  В обоих случаях правильно действовали в условиях изменения реального соотношения сил в свою пользу.  А при изменении соотношения сил в пользу противника (в сентябре 1941 года, в начале и в мае 1942 года и даже в марте 1943 года под Харьковом) безбожно опаздывали, действовали неправильно и терпели поражения (в 1941-42 годах  — катастрофические).  Очевидно, вторая задача (вовремя осознать изменение соотношения сил в пользу противника) намного труднее первой.  Характерно и то, что правильные решения Сталин принимал в соответствии с рекомендациями лучших военных авторитетов,  а грубо ошибочные  — вопреки их мнению.

 

                                                 Неоднозначные  оценки.

 

           Можно переходить к выводам.  Более подробный разбор событий 1941 года в основном подтверждает то представление, которое излагается в советских учебниках.  Советский Союз выстоял потому, что был социалистическим государством.  Сверхцентрализованная командно-административная система продемонстрировала очень высокую эффективность в чрезвычайных обстоятельствах смертельной опасности.  Трудно представить себе какую-то другую систему, которая смогла бы через полгода тяжелейших потерь и поражений выставить на фронт 340 дивизий и в то же время спасти военную промышленность.  Но у этой системы были принципиальные пороки,  и главный из них  — колоссальная зависимость от личности одного человека, стоящего во главе «вертикали».  Сталин не был ни великим полководцем, ни гениальным государственным деятелем.  Более-менее успешно он справлялся с относительно менее сложными задачами.  Задачи беспрецедентной трудности, с которыми ему пришлось иметь дело в 1941 году, Сталин решал очень плохо, и это имело катастрофические последствия.  Еще более серьезное значение, чем конкретные грубые ошибки,  имело то, что уместно называть «сталинским тоталитаризмом».  Атмосфера холопства, угодничества, страха перед начальством,  заставляла людей поступать объективно неправильно в наиболее ответственных ситуациях.  Вопиющие примеры  — поведение Конева и Буденного в начале октября, командования Юго-западного направления в сентябре, к сожалению, типичны, а не исключительны.  Тем, которые ныне восхваляют Сталина как «эффективного менеджера»,  стоило бы проиллюстрировать свой тезис примерами этого «менеджерства» в самом ответственном за всю его историю 1941 году.  Наилучшим мыслимым вариантом для 1941 года было бы социалистическое общественное устройство с командно-административной системой, но без сталинского тоталитаризма.  Такое могло быть,  если бы государство возглавлял Ленин.  Другой вариант, рекомендованный наследникам в последний момент самим Лениным, то есть замена Сталина другим человеком, который отличался бы от Сталина «только одним перевесом», к великому сожалению, не был реализован.  Задача оказалась не по силам наследникам, да и объективно была невероятно трудна.  Нужно было найти человека, способного по волевым качествам в труднейших условиях руководить необыкновенным государством,  но не стремящегося к ничем не ограниченной личной власти,  то есть, в конечном счете,  к тоталитарному перерождению.

 

                                            Сталин  и подготовка  к  войне.

 

          Такие же, в общем, выводы можно сделать, разбирая «процесс» подготовки к войне, который в еще большей степени, чем решения июля – сентября 1941 года,  предопределил и конечную победу,  и ее чудовищную цену.  Начало войны показало,  что готовились хотя и очень серьезно,  но принципиально ошибочно, то есть не к тому, что фактически произошло.  За все отвечает, конечно, прежде всего Сталин,  но не за все в одинаковой степени.  Из всех причин множества ошибочных решений, имевших катастрофические последствия, можно выделить два важнейших ложных представления, которые сыграли роковую роль.  Первое  — неправильная оценка сроков возможного гитлеровского нападения и обстановки в самый канун войны.  Смешно обижаться на гитлеровское вероломство, но Сталин на самом деле был глубоко уязвлен тем, что «партнер» его перехитрил.  В высшей степени показательна фраза, вставленная Сталиным в запоздалую директиву о приведении войск в боевую готовность в ночь на 22 июня.  «Нападение может начаться с провокационных действий».  Гитлеровское вероломство не в том состояло,  что он без всяких оснований нарушил договор о ненападении, а в том, что он обошелся без угроз, провокаций, нагнетания напряженности, а просто подготовился, выбрал момент и внезапно ударил со всей силой.  Сталин же ожидал «нормального» поведения агрессора, то есть угроз, провокаций, ультиматумов.  В таком варианте он мог считать, что почти выиграл 1941 год.  Оставалось протянуть месяц – полтора,  что в случае «нормальных» провокаций было реально,  то есть ругаться, торговаться, кое-что даже уступать,  но протянуть недолгое время, после чего благоприятный для нападения сезон подошел бы к концу.  На самом деле нужно было еще летом 1940 года, сразу после разгрома Франции,  понять и признать,  что вероятность гитлеровского нападения весной-летом 1941 года очень велика,  и действовать в соответствии с этим,  то есть отложить все, что нельзя было с полной уверенностью завершить до мая 1941 года,  и максимально сконцентрировать усилия на том, что можно было успеть.  В частности, отложить реорганизацию бронетанковых войск,  законсервировать недостроенные укрепленные районы на новой границе,  зато еще более ускорить подготовку командных кадров для массовой армии, ускорить освоение новой боевой техники (танки, самолеты), отложить увольнение отслуживших свой срок солдат,  призвать на учебные сборы резервистов и т.д.  Нелегко было, конечно, своевременно понять степень угрозы нападения именно в 1941 году,  но правильное решение все же не требовало гениальности.  Немало военных, дипломатов, разведчиков оценивали ситуацию правильнее, чем диктатор, и многое можно было сделать лучше,  если бы он сам не подавил всех своей волей и властью,  навязав катастрофически ошибочную линию.  Показательна, в частности, сталинская резолюция на донесении разведчика о завершении подготовки немецкой армии к нападению.  Диктатор обозвал «источник» дезинформатором  и приказал послать его к некоей матери, не имея никаких оснований помимо своих желаний и представлений. Образец не только традиционной грубости, но и «эффективности менеджмента»…

          Намного большее значение имело другое заблуждение, которое Сталин разделял с большинством руководителей государства и вооруженных сил. Практически никто не ожидал такого начала войны,  какое фактически состоялось.  То есть внезапного сокрушительного удара громадных сил,  заблаговременно подготовленных и развернутых.  Ожидали начала боевых действий ограниченными силами, а на ввод в действие главных сил необходимо было,  как предполагали,  само меньшее 10-15 суток.  Фактически, как мы знаем,  за это время гитлеровцы успели уничтожить большую часть советских войск в Белоруссии и Прибалтике,  продвинуться на 500 и более километров и заключить, что «кампания выиграна за 14 дней».  Довоенные планы ни в малейшей степени не были рассчитаны на противодействие внезапному нападению громадными силами. Предполагалось, что ограниченные силы, находящиеся недалеко от границы, опираясь на укрепленные районы, прикроют развертывание главных сил,  после чего механизированные корпуса нанесут сокрушительные удары войскам противника.  Каким образом имеющиеся силы смогут прикрыть развертывание массовой армии в случае удара противника многократно превосходящими силами, никто не думал.  Вопросы стратегической обороны не рассматривались даже теоретически.  Войска учили всего более прорыву подготовленной обороны и решительному наступлению после прорыва.  Оборонительным действиям учили мало и плохо,  а встречным сражениям, отступлению и боям в окружении не учили совсем.  После войны победившие полководцы дали в своих воспоминаниях достаточно объективную оценку этому роковому заблуждению.  Даже если бы не просчитались в оценке степени опасности нападения в 1941 году,  едва ли отпор врагу был бы намного более эффективным.  Принципиально по-иному события могли бы развернуться только в том случае, если бы реально оценили характер вероятного нападения и заранее готовились к неизбежному глубокому отступлению.  «Подготовка театра военных действий» должна была включать не строительство новых дорог, а порчу тех, которые были.  Нужно было заранее спланировать подрыв всех  имеющих какое-то значение мостов.  Высокий темп наступления танковых дивизий мог осуществляться только по приличным дорогам.  Таких не должно было быть в приграничных регионах,  а на вероятных маршрутах движения танков должны были быть заранее подготовлены засады, подобные тем, посредством которых гвардейцы Катукова затормозили в октябре танки Гудериана.  Возможности субъективного фактора были, конечно, ограничены.  Колоссальные временные преимущества агрессора, связанные с упреждением в развертывании,  техническим превосходством, накопленным боевым опытом,  нельзя было нейтрализовать самыми правильными решениями.  Глубокое отступление в начале войны и обострение ситуации после восстановления наступательных возможностей противника впоследствии были неизбежны.  Можно было «всего лишь» намного сократить свои собственные людские и материальные потери и выиграть время (хотя бы один месяц) для более основательной мобилизации своих сил перед решающими сражениями.  А выигрыш одного месяца летом 1941 года имел бы принципиальное значение для цены Победы в целом.  То есть возможность принципиально иного развития событий существовала,  но реализация ее была задачей исключительной трудности.

 

                                                  Тоталитаризм  и  ошибки.

 

          Какое отношение имел сталинский тоталитаризм к самой главной из ошибок предвоенного периода?  Учитывая то, что заблуждение было всеобщим,  надо признать,  что задача высшей власти была  невероятно трудна.  В тех обстоятельствах правильное решение действительно требовало гениальности.  Нелепо ставить в вину Сталину ее отсутствие.  Но в степени заблуждения его вина очень велика.  Если бы подготовкой к войне руководили такие полководцы,  как Тухачевский,  Егоров,  Уборевич,  имевшие помимо выдающихся военных способностей ценнейший опыт поражений и отступлений,  наверняка можно было ожидать большей предусмотрительности.  Расправа с лучшими военачальниками Красной армии была не только гнусным и бесчеловечным делом,  но и вопиюще антиэффективным решением с точки зрения подготовки страны к отчаянной борьбе за выживание.

          Какие выводы в отношении Советского Союза сталинских времен вытекают из трагического опыта 1941 года?  Они дают самые веские основания не для отождествления, а для противопоставления социализма и тоталитаризма,  вопреки представлениям и прозападных интеллигентов,  и простонародных сталинистов.  Сталинский тоталитаризм был более эффективен, чем ленинское руководство,  в смысле контроля исполнения важнейших решений высшей власти.  Но в смысле правильности этих решений ситуация противоположна, а наибольшее значение для цены достижений имеет именно правильность или ошибочность решений.  Более того, точное исполнение ошибочных решений лишь усугубляет последствия.  Ошибки неизбежны в любом виде человеческой деятельности.  Не ошибается тот, кто ничего не делает.  Ленин тоже допускал серьезные ошибки, и цена их была весьма велика.  Он сам открыто признавал это.  В отличие, кстати, от Сталина.  Ни демократия, ни социализм от ошибок не гарантируют.  Гарантий не дает даже гениальность.  Но серьезность последствий разных ошибок несопоставима.  Почему ленинские ошибки, при всей их серьезности, не имели таких катастрофических последствий, как сталинские?  В том, что касается личных качеств вождей, принципиальное отличие очевидно.  Ленин был гениален, а Сталин  — нет.  Но это не все.  Громадное значение имела природа власти.  При Ленине не было страха перед начальством в высшем руководстве государства,  было свободное критическое обсуждение государственных дел.  В такой атмосфере вероятность грубых ошибок несравненно меньше, чем в атмосфере тоталитарной личной власти.  С наибольшей, пожалуй, наглядностью эти выводы подтверждаются трагическим опытом 1941 года.  Отмечая в наши дни праздник 9 мая,  всего более уместно подумать именно на эту тему.

Напишите комментарий без цензуры

Ваш электронный адрес не будет опубликован.

css.php