Шулер на «Эхе»

В июне этого года в России отметили мрачный юбилей  — 70 лет со дня нападения гитлеровской Германии на Советский Союз

     Радиостанция  «Эхо Москвы» 20 июня пригласила в программу  «Клинч» двух историков противоположных направлений  — Алексея Исаева и Марка Солонина.  Такого рода  «Клинч» интересен как пропагандистский поединок честного просветителя с жуликом, шулером, бессовестным обманщиком.  Победа, конечно, осталась за шулером.  Слушатели «Эха» проголосовали в его пользу со счетом  3:1.  В значительной степени такой результат объясняется общей антисоветской настроенностью аудитории.  Но не только.  Чтобы извлечь хоть какую-то пользу из подобных дискуссий, надо иметь свою голову на плечах и не лениться употреблять ее по прямому назначению.  Тем, кто интересуется данной темой и не лишен претензий такого рода,  рекомендую прочитать текст «дискуссии» в Интернете, а также нижеследующий комментарий, который, как я надеюсь, может быть полезен интересующимся.

     Тема дискуссии была сформулирована весьма удачно для дубового антисоветчика Солонина  —  июнь 1941 года:  хаос или порядок.  Исаеву приходилось отстаивать очень трудный в пропагандистском смысле тезис.  В июне с советской стороны на самом деле порядка было мало.  «Оппонент», однако, сам посчитал для себя выгодным не ограничиваться июнем, а оценить итоги 1941 года в целом.   Он признался, что  «любит цифры» (конечно, для него удобные), и взялся поражать неосведомленных своими любимыми (цифрами).  Самым для себя выгодным Солонин посчитал соотношение безвозвратных потерь Красной армии и гитлеровского вермахта в 1941 году (убитые, пропавшие без вести и раненые, не вернувшиеся в строй).  По его подсчетам получилось 7 миллионов красноармейцев против 300 тысяч солдат противника.  Исаев, к сожалению, ввязался в заведомо проигрышную дискуссию по поводу достоверности цифр.  Конечно,  «оппонент» завысил потери Красной армии и занизил потери противника.  Но дело  НЕ В ЭТОМ.  Фокус в том, что, подавляя слушателей оглушающей цифирью,  он  подменил  ГЛАВНЫЙ  итог 1941 года ДРУГИМ, важным, но НЕ самым главным.  Его цель  — ПРИНИЗИТЬ  значение  САМОГО  ГЛАВНОГО  результата драматического противостояния,  создать такое впечатление у слушателей, что провал гитлеровского блицкрига не столь важен, как чудовищная цена этого всемирно-исторического достижения.  Между прочим, тогда, в конце 1941 года,  ВСЕ участники событий, не исключая самого Гитлера,  снявшего с должностей многих своих генералов, столь успешно, согласно Солонину, громивших Красную армию,  однозначно оценивали  «кампанию» как  ПОРАЖЕНИЕ  гитлеровской армии, предвещавшее ей совсем не оптимистическое будущее.  Для Советского Союза трагический 1941 год не стал, к сожалению, годом победы,  — до победы было еще очень далеко,  но именно тогда, в эти трагические месяцы, взошла для советского народа  Заря Победы, как выразился в заглавии своих мемуаров генерал Дмитрий Данилович Лелюшенко, один из главных героев тех дней.

     Не теряя правильного представления о сравнительной важности тех и других итогов «кампании»,  не стоит уходить и от обсуждения крайне болезненной для советских людей  (НЕ для антисоветчиков) темы.  Почему же все-таки потери 1941 года были так велики, почему врагу удалось в считанные месяцы захватить такую громадную территорию?  Самый общий ответ очевиден.  Враг был сильнее Красной армии (до ноября месяца), а в первые дни войны  — намного сильнее.  Конечно, общий ответ недостаточен. Надо понять, почему враг оказался настолько сильнее, была ли возможность предотвратить катастрофу, и как получилось, что в декабре удалось переломить ситуацию.  Ценность солонинских «объяснений» в этом смысле равна нулю.  Для него это не более, чем повод охаять советское государство и его высшее руководство («коллективного Сталина», как выражается антисоветчик).  Дураки, дескать, были те, кто командовал Красной армией,  не имели «мозгоимения», не сумели использовать свое большое численное и материальное превосходство над противником, хотя это не было сколько-нибудь трудным делом.   Такое представление плохо согласуется, однако, с дальнейшими событиями.  Те же военачальники, которые в 1941 году с колоссальными потерями отступали до Москвы, в 1945  штурмовали Берлин.  Поумнели, вероятно, но не в этом главное.  Главное  — совсем в других условиях они действовали в 1945 году.  Так что разобраться следует именно с обстоятельствами 1941 года.

     Тем, кто желает разобраться, очень полезны конкретные разъяснения, которые дает Исаев, и на которые Солонин  НИКАК  не реагирует.  Зато Солонин умело и беспощадно бомбит головы наивных слушателей ловко подтасованной оглушающей цифирью.  Совсем как в 1941 году гитлеровские стервятники бомбили советские города.  Важнейшее «обстоятельство» кануна войны  — соотношение сил воюющих сторон по боевой технике.  Солонин приводит цифры по  ВСЕМ  гусеничным боевым машинам, которые  МОГЛИ вступить в сражение в июне.  Получается 4 тысячи немецких против 12 тысяч советских.  Тройное превосходство Красной армии!   На самом деле сопоставление грубо нечестное.  Подавляющая по количеству часть советских «ползающих»  машин была на тот момент старой рухлядью, неспособной ни противостоять немецким танкам и моторизованным противотанковым пушкам, ни перемещаться на значительные расстояния своим ходом.  По количеству современных танков соотношение почти равное (с перевесом, тем не менее, в пользу противника).  Причем самые лучшие на тот момент советские танки были конструктивно сырыми, недоработанными, далеко не избавились от «детских болезней» новых конструкций.  Наиболее серьезным недостатком был крайне ограниченный моторесурс танковых дизелей  В-2, намного меньше, чем бензиновых двигателей немецких танков. Хватало и других конструктивных недоработок, которые обесценивали в значительной степени основные достоинства новых машин (прочную броню и 76-мм пушку).  Не менее важную роль, чем танки, играли в тогдашней маневренной войне небронированные средства передвижения  — автомашины и мотоциклы.  Солонин  НИ ЕДИНЫМ СЛОВОМ  не упоминает  ОСНОВНЫЕ  обеспечивающие подвижность «элементы» военной машины.  Нетрудно понять, почему.  Потому что, если учитывать все, что обеспечивает подвижность сухопутных войск, никакого технического превосходства у Красной армии не обнаруживается. Наоборот, превосходство, и не слабое, выявляется на стороне гитлеровской армии, что и объясняет, даже на чисто техническом уровне, ее превосходство в маневренной войне.

      Не считает заслуживающим внимания историк-антисоветчик также состояние войсковой противовоздушной обороны.  По обстоятельствам 1941 года немецкая ПВО была даже избыточной, поскольку гитлеровская авиация практически сразу захватила господство в воздухе.  Это позволяло немцам без натуги использовать зенитки для борьбы с танками.  А на стороне Красной армии слабость ПВО оставляла войска практически беззащитными против бомбежек.  В частности, слабая  ПВО не давала возможности построить устойчивую оборону.  Наткнувшись на противотанковую оборону, немецкие танкисты вызывали авиацию, которая подавляла противотанковую артиллерию, после чего танки, за которыми следовала пехота, без помех прорывали оборонительные позиции.  По поводу авиации «информация» Солонина не менее надежна, чем по поводу бронетехники.  На немецкой стороне 2300 самолетов (1800 исправных) против 8300 советских.  Не имеет значения, что основу советской истребительной авиации составляли «ишаки» и «чайки» (И-16 и И-153), вооруженные пулеметами винтовочного калибра и намного уступавшие  вооруженным пушками «Мессершмитам»  по всем основным показателям.  Что же касается немногочисленных самолетов новых конструкций, то их «детские» технические недостатки снижали потенциальные возможности этих машин еще в большей степени, чем лучших танков 1941 года.  Это означает, что ТОЛЬКО  по техническим причинам неизбежно было господство вражеской авиации в воздухе даже без успешного сокрушительного удара немецкой авиации по аэродромам 22 июня.

     Не интересует компетентного историка и уровень тренированности советских и немецких солдат и офицеров, степень освоения боевой техники.  На советской стороне с этим дело обстояло намного хуже, особенно у летчиков, и всего более тех, которые  осваивали самолеты новых конструкций.  В июне было потеряно много самолетов новых типов просто потому, что летчики не успели переучиться, и при избытке «безлошадных» пилотов на самых лучших самолетах воевать было некому.  Почти в такой же степени плохо было с освоением новой бронетехники.  Состояние связи в Красной армии было намного хуже, чем в немецкой.  Особенно скверно дело обстояло с радиосвязью.  Отсутствие радиостанций  в самолетах делало невозможным управление авиацией с наземных командных пунктов, что давало немецкой авиации громадные дополнительные преимущества в борьбе за господство в воздухе, да и в решении любых других задач.  В бронетанковых войсках Красной армии накануне войны полным ходом шла глубокая реорганизация.  Вместо танковых бригад непосредственной поддержки пехоты спешно формировались мощные механизированные корпуса, способные, по идее, самостоятельно решать большие оперативные задачи.  Идея сама по себе великолепная и прогрессивная.  Но в самый канун войны «процесс» реорганизации находился в такой стадии, что не было, за редкими исключениями, ни высокомобильных самостоятельных мехкорпусов, ни боеспособных бригад поддержки пехоты.

     Таким образом, пусть не всесторонний, но сколько-нибудь объективный, учет хотя бы самых основных составляющих реальных возможностей противостоящих военных машин вполне однозначно говорит о том,  У  КОГО  на самом деле было подавляющее превосходство в июне 1941 года.  Помимо этих основных факторов, определяющих соотношение сил, сильнейшее влияние на развернувшуюся борьбу оказали и дополнительные.  Красная армия опоздала с мобилизацией и развертыванием.  Ее силы оказались разбросанными на огромных расстояниях и не могли вступить в столкновение с противником одновременно, что позволяло врагу добиваться в конкретных сражениях, помимо технического перевеса, еще и большого численного превосходства. В таких условиях организовать эффективное сопротивление натиску во всех отношениях превосходящих сил противника было совсем не так легко, как изображает своей жульнической цифирью антисоветский историк-мошенник Марк Солонин.  Тем не менее, именно тогда этот самый превосходящий противник вовсе не разделял теперешних солонинских оценок.  26 июня, на пятый день войны, в самый разгар хаоса на советской стороне (по мнению шибко компетентных теперешних историков),  генерал Франц Гальдер, начальник немецкого генштаба, отметил в служебном дневнике «твердое и энергичное руководство на стороне противника» (на юго-западном направлении).  На следующий день он еще раз  высоко оценил «русское командование на Украине, действующее, следует отдать ему должное, хорошо и энергично».  11 июля полковник Окснер доложил Гальдеру о своей поездке на фронт группы армий «Центр».  Гальдер отметил в дневнике:  «а) налеты русской авиации на переправы через Западную Двину юго-западнее Витебска;  б) командование противника действует умело. Противник сражается ожесточенно и фанатически;  в) танковые соединения понесли значительные потери в личном составе и материальной части. Войска устали…»

     Мы видим (если не ослеплены антисоветским фанатизмом),  что и конечный результат сражений 1941 года, и тогдашние оценки противника (когда он считал себя без пяти минут победителем),  о том говорят, что   НЕ БЫЛО  сплошного хаоса и развала  ДАЖЕ в тяжелейших условиях, в которых оказались Красная армия и советское государство, в том  числе  военное командование и высшее государственное руководство.  Конечно, были в их действиях очень серьезные ошибки, которые усугубили катастрофические последствия.  Сам Сталин признал это в 1945 году.  Но минимальная объективность требует признать, что катастрофическое начало войны было НЕИЗБЕЖНЫМ  в тех обстоятельствах, которые сложились в июне 1941 года.  Более разумное руководство могло лишь существенно уменьшить масштаб катастрофы.  Но избежать ее было объективно невозможно.  В связи с этой невозможностью возникает  ДРУГОЙ  вопрос:  в какой степени «обстоятельства» июня 1941 года зависели от действий советского руководства в предшествующий период?  Была ли возможность встретить роковую дату в менее трудных условиях?  Этот вопрос фактически обсуждался в шулерской «дискуссии», хотя ни один из участников не указал прямо, что это  ДРУГОЙ вопрос, существенно отличающийся от оценки действий советского руководства после того, как нападение уже состоялось.

     Солонинский ответ на этот вопрос отличается от предшествующего шулерства поистине беспредельной степенью наглости и бесстыдства.  Красная армия не была своевременно отмобилизована и развернута.  В сложившейся к 22 июня группировке она не была готова ни к обороне, ни к наступлению.  В канун нападения войска не были приведены в боевую готовность, несмотря на неоднократные предупреждения с разных сторон.  Почему так чудовищно неразумно?  По той простой причине, что Сталин готовился к вторжению в Европу, для этой цели развертывались войска.  «Как можно предположить по ряду документов», срок завершения развертывания  — первая декада июля. А примерно с 15 июля должна была начаться наступательная операция к западу от советских границ.  Вот так.  Не успели, опоздали на три недели.  А если бы Гитлер не опередил, развернули бы наступательную группировку и «зашагали» завоевывать Европу в середине июля…   Шулерство бесстыжее и, надо признать, умелое.  В точности по геббельсовскому рецепту.  Чтобы в ложь поверили, она должна быть чудовищной.  Предполагаемый срок вторжения в Европу сопровождается оговоркой.  «Как можно предположить…»  А само намерение коварного Сталина  напасть на беднягу Гитлера в середине лета подается как нечто, не вызывающее никаких сомнений.  На самом деле не вызывает сомнений беспредельный идиотизм солонинского «плана» и стопроцентное несоответствие его тогдашней реальности и элементарному здравому смыслу.  В Кремле не могли игнорировать реальное соотношение сил между Красной армией и гитлеровским вермахтом,  проверенное практикой финской войны на Востоке и ошеломляющими победами вермахта на Западе, Севере и Юге.  Более того, в Москве исходили из сильно завышенной оценки численности и технической оснащенности немецкой армии.  При этих условиях было бы беспредельно идиотской авантюрой ввязываться в вооруженный конфликт с  могущественной  Германией, при том с  армией мирного времени, намного уступающей противнику не только по техническому уровню и боевому опыту, но и по  численности, поскольку от объявления мобилизации (которой не было) до выдвижения на фронт боеготовых дивизий не считанные дни проходят, а месяцы в самом минимальном варианте.  Хорошо известно, однако, что Сталин, в отличие от Гитлера и Солонина, не был авантюристом, тем более идиотом.  Напротив, он был очень осторожным политиком  и всегда стремился обойтись без рискованных решений.

     На самом деле фактическое поведение высшего руководства противоборствующих сторон дает представление об их понимании сложившейся ситуации.  В Берлине ни в малейшей степени не сомневались в своей способности  молниеносно расправиться с Советским Союзом.  Весной Гитлер бросился на Балканы, нимало не смущаясь откладыванием из-за этого «Барбароссы» примерно на месяц.  Правда,  как писал «фюрер»  своему напарнику Муссолини 21 июня, в самый канун вторжения, он предвидел, что борьба на Востоке  «определенно будет тяжелой», что порождало «длившиеся месяцами тяжелые раздумья» и «вечное нервное выжидание».  При этом Гитлер не был уверен, что его превосходство сохранится на долгое время.  «Особенно важен для разгрома России вопрос времени…  Поскольку Россию в любом случае необходимо разгромить, то лучше сделать это сейчас, когда русская армия лишена руководителей и плохо подготовлена».  А Москва пребывала в состоянии крайней неуверенности, имея столь могущественного и опасного соседа.  Значение «вопроса времени» в Москве оценивали еще более серьезно, чем в Берлине. Основная линия советской политики состояла в том, чтобы как можно основательнее вооружиться и подготовиться к противостоянию, пока «сосед» занят в других местах.  Именно такой смысл имело поспешное присоединение Прибалтики, Бессарабии и Северной Буковины сразу после разгрома Франции в 1940 году.  Грандиозная программа реорганизации и перевооружения вооруженных сил, лихорадочными темпами осуществлявшаяся тогда с той же целью, неизбежно требовала не только максимального сосредоточения усилий страны,  но и продолжительного времени.  Поэтому следовало всеми способами оттягивать столкновение, не поддаваться на провокации, не давать «партнеру» ни малейшего предлога для обострения отношений.  И такая линия, бесспорно, была бы правильной, если бы…  Если бы возможность оттянуть столкновение хотя бы на один год на самом деле существовала.

     Сильнейшим «аргументом» в пользу своей версии жулик изображает тот факт, что советским оперативным планом не предусматривалась   СТРАТЕГИЧЕСКАЯ  оборона.  На самом деле это ни в малейшей степени не свидетельствует об агрессивности  государства.  Исаев очень убедительно объяснил (для того, кто способен и не ленится работать своей головой),  что в те времена (да по сути и в любые другие) пассивная оборонительная стратегия была заведомо проигрышной, и  фактически  НИКОМУ не помогли избежать поражения самые мощные оборонительные линии.  Тот, кто не хотел проиграть,  НЕИЗБЕЖНО  должен был стремиться к максимально активной стратегии.  При том ни один из «дискуссионеров» ни словом не упомянул о линиях советских укрепленных районов на старой и новой границах.  На их сооружение были израсходованы очень большие средства, и в основном, как оказалось, напрасно.  С точки зрения заранее запланированной агрессии укрепленные районы выглядят совсем уж бессмысленно.  Зато их смысл вполне понятен в качестве средства  ПРИКРЫТИЯ  мобилизации и развертывания массовой армии в случае агрессии со стороны вероятного противника.  И уже  ПОСЛЕ  развертывания массовой армии военного времени естественны были активные наступательные действия.  Попытки Солонина изобразить передвижения советских дивизий в последние предвоенные недели развертыванием  ИМЕННО  ТАКОЙ  массовой армии, на которую были рассчитаны предвоенные наступательные планы,  только у того могут иметь успех, кто совсем уж некритичен к солонинским шулерским «оценкам».  Дивизии выдвигались поближе к границе таким темпом, что не добрались до них на сотни километров даже  ПОСЛЕ  начала войны, к «запланированному» Солониным сроку.  И слава богу, кстати, что не успели.   Не говоря уже о том, что этих дополнительных сил тоже было во много раз меньше, чем требовалось для крупномасштабного наступления.  Исаев вполне разумно объясняет это мероприятие как меру предосторожности на всякий случай перед лицом наращивания немецких военных сил у советской границы.

     Не обошлось, конечно, без упоминания советско-германского пакта августа 1939 года.  Причем не по инициативе шулера.  Вопрос, в какой мере и каким образом повлиял на события июня 1941 года пресловутый пакт, был задан ведущим.  Исаев не успел по этому поводу высказаться.  А мошенник Солонин продемонстрировал удивительную объективность.  Он признал, что за неполные два года передышки очень многое было сделано.  И оценил пакт как «дело стремное», так же, дескать, как и Мюнхен, но  «более нормальное».  То есть, если буквально понимать,  «более нормальное, чем Мюнхен».  Но только с точки зрения ситуации до разгрома Франции в мае 1940 года.  А если учесть это,  вряд ли стоило заключать пакт.  Стоило рискнуть.  Сия оценка в очередной раз демонстрирует принципиальное отличие Солонина от Сталина.  Сталин не был авантюристом и не стал рисковать войной с сильнейшим противником в условиях еще худшей неподготовленности, чем в 1941 году,  при в высшей степени реальной угрозе войны на два фронта в почти полной международной изоляции.  Солонин на его месте рискнул бы.  Ничего удивительного, учитывая его стопроцентно идиотский наступательный план на июль 1941 года…  Если же смотреть объективно, надо признать в основном правильным нестандартный ход августа 1939 года.  Роковые ошибки, в очень большой степени усугубившие катастрофические обстоятельства июня 1941 года, были допущены  ПОСЛЕ  молниеносного разгрома Франции, которого тогда не предвидел никто.  За исключением, может быть, Солонина, да и то 70 лет спустя.  Сами гитлеровские генералы, составлявшие планы блицкрига на Западе, вовсе не были уверены в том, что реализовать их удастся так быстро и такой скромной ценой.

     Оказавшись летом 1940 года в катастрофической по сути ситуации, сталинское руководство плохо справилось с объективно труднейшей задачей максимального использования крайне ограниченного оставшегося времени для подготовки к смертельной борьбе за выживание.  В значительной степени облегчало ситуацию то, что Англия в тяжелейших условиях продолжала борьбу.  Но на континенте победоносная немецкая сухопутная армия осталась без всякого противовеса.  Обрушиться немедленно на Советский Союз ей мешали   ТОЛЬКО  географические и погодные условия.  Это означало, что до весны 1941 года у Советского Союза еще есть время на подготовку.  Дальнейшее  было покрыто мраком полной неопределенности.  Теперь понятно, какова должна была быть правильная линия  в тогдашних условиях.  Надо было до предела использовать хотя бы микроскопические шансы дотянуть без войны до осени 1941 года, когда природные условия сильно осложняли бы нападение.  Но в то же время признать, что шансы на это невелики, и ориентироваться на максимум того, что можно было успеть к весне.  Пришлось бы признать, что шансов догнать Германию к этому времени по техническому уровню и совершенству военной организации практически нет.  И сконцентрировать усилия на тех составляющих военно-технической силы, по которым были шансы сократить разрыв уже к весне,  ВКЛЮЧАЯ  освоение новой техники и организационных усовершенствований в войсках.  Надо было признать, что у Красной армии на это время нет шансов на успех ни в наступлении, ни в обороне, даже если бы удалось упредить противника в мобилизации и развертывании.  Поэтому следовало заранее планировать в случае нападения противника глубокое отступление, задачей которого было бы сбить темп продвижения врага, заставить его растянуть коммуникации, нанести чувствительные потери ударным группировкам ценой сравнительно небольших своих потерь  и, в конечном счете, вступить в сражение главными силами тогда, когда противник утратит значительную часть преимуществ первого удара. Соответственно, следовало заблаговременно готовить эвакуацию военных заводов, держать в приграничных регионах намного меньше материальных запасов и наиболее современного вооружения (танки, самолеты).  Конечно, чтобы выработать такую линию тогда, тем более провести ее в жизнь, нужна была такая сверхгениальность, какой не имел ни один государственный деятель в истории человечества.  Сталин и его команда не были такими гениальными.  Оценивая то, что они сделали фактически, в сравнении с тем, что следовало сделать в идеале,  можно констатировать с одной стороны очень серьезные их ошибки, последствия которых были катастрофичны, но с другой  — невероятную трудность стоявших перед ними задач.  Остается отметить еще один существенный момент, который вовсе не был затронут в «эховской дискуссии».  Это истребление лучших командных кадров Красной армии, а также партийных и хозяйственных руководителей,  в 1937-38 годах.  Значение этой  ПРЕСТУПНОЙ  ОШИБКИ  Сталина, вероятно, меньше, чем конкретных ошибок 1940 года, но она тоже, конечно, во многом усугубила последствия катастрофы.

     Подводя итоги, приходится признать принципиальную ущербность  «эховской дискуссии» не только в смысле создания наибольшего благоприятствования  ХУДШЕЙ  стороне спора, но и в том, что  САМЫЕ  ГЛАВНЫЕ  «обстоятельства» трагедии, знать которые  СОВЕРШЕННО  НЕОБХОДИМО  для сколько-нибудь правильного понимания ее истинных причин,  вовсе не были упомянуты в  «свободной дискуссии».  Такова истинная цена  «эховского просвещения».  Увы…

 

Напишите комментарий без цензуры

Ваш электронный адрес не будет опубликован.

css.php